Alexander Block by Somov_KA. 1907 GTGКонстантин Эрберг. ВОСПОМИНАНИЯ.  АЛЕКСАНДР БЛОК.
Первый раз видел я Александра Александровича Блока еще тогда, когда он кончал университет, у Вяч. Иванова, на одной из первых его «сред»; вскоре после этого — в Лесном у С.М.Городецкого *1. Помню, что в разговоре с матерью Городецкого мы установили какое-то отдаленное родство или свойство наших семей с семьей Блока (как-то через Анучина) *2. Никому из нас от этого не было ни тепло, ни холодно, тем более что родство было во всяком случае обеспечено, если не через Анучина, то через Адама. Придя к такому выводу, мы пошли гулять, и тут-то увидел я А.А.Блока внутренно ближе. Это был стройный юноша со спокойными, ясными глазами m неторопливой речью. Но взгляд и слова позволяли угадывать, что в прошлом (может быть, вчера еще) он был совсем не таким спокойно говорящим, совсем не таким уверенно глядящим на мир. Еще юношей Блок был, как тогда казалось, опытен и по-своему мудр, быть может, мудр как автор своей будущей лирики, мудр как подлинный поэт.
У меня есть небольшая заметка об эрмитажном «Давиде» Ван Оста Старшего. Заметка эта помещена в моем сборнике «Красота и свобода» (Берлин, 1923). Недавно она как-то попалась мне на глаза. — «Да ведь это молодой Блок!», — сказал я сам себе, дивясь тому, как сложны и извилисты психологические пути полубессознательного творчества человеческого. Статья моя датирована 1906 годом — годом знакомства моего с Блоком. Но я знаю, что тогда, занятый своей темой, я и не думал о Блоке, точнее — не думал об Александре Александровиче Блоке из Лесного. Я писал о библейском Давиде, о тишине творческого сознания после единоборства, приведшего к победе, писал о Ван Осте. Но, как оказывается, совершенно бессознательно, все время думал о Блоке — поэте, образ которого стоял передо мною во время моей работы *3.
Мне довелось часто встречаться с Блоком в разные фазы его жизни между 1905 годом и годом 1921. За эти шестнадцать лет видел я Блока и в тихом его кабинете и в шумных ресторанах, видел и в глупо-чинной и в лихо-бесчинной обстановке, видел и в лесу и за рабочим письменным столом, с одинокой чернильницей; Видел выступающим на сцене, видел и за кулисами во время премьеры «Балаганчика» *4. Видел бодрым и ясным на кафедре в Доме литераторов, когда он говорил речь о «веселом Пушкине» *5. Видел и сильно затуманенным вином, видел совсем больным и, наконец, видел нашего милого Блока мертвым.
Обо всем этом я пишу особо и буду писать в своих «Воспоминаниях» *6. Здесь же скажу о тех случаях, которые совсем неожиданно всплыли у меня в памяти по какой-то непонятной ассоциации.
В Старинном театре, который, как известно, давал пьесы из разных эпох, а может быть, в каком-нибудь другом театре (но не в цирке) шла какая-то антрактная клоунада *7. Блок с интересом наблюдал грубую перебранку шутов, которые колотили друг друга бычьими пузырями и по-дурацки хохотали при этом.
— «Вот бы мне этак погаерничать, — обратился ко мне Александр Александрович. — Иногда очень хочется!». Потом, помолчав, прибавил: «И безо всяких иносказаний: просто так, колотить пузырем, и чтобы меня колотили. И кувыркаться».
Я даю лишь факты, быть может ничтожные, а может быть, и характерные для выяснения душевного состояния поэта в тот или иной период его жизни <…>
Был ли он моему сердцу ближе и дороже всех современных поэтов? Или, быть может, я любил какого-то воображаемого, исключительного Блока, тогда как на свете существовал для всех просто хороший поэт Александр Блок?
Анализирую свое всегда отечески-нежное чувство к нему в думаю, что первое мое предположение вернее.
Спорадический жизненный пессимизм больших художников часто приводит их в конце концов к уравновешенному оптимизму. Это достигается опытом мучительных творческих исканий и радостной работой творческих нахождений. Здоровые, бодрые нотки только начали звенеть в последних произведениях Блока, как смерть взяла его.
Бывали у меня с Блоком разные разговоры на всевозможные темы за 16 лет нашего знакомства. Но особенно запечатлелся в моей памяти один очень своеобразный «разговор», когда Блок не проронил ни слова. Это было в начале нашего знакомства, вернее на третьем-четвертом году его.
Для того чтобы этот разговор стал читателю понятным, мне необходимо начать с себя.
Анализ творческого процесса всегда стоял в центре моего внимания. Не довольствуясь сравнительно небогатой специальной .литературой по этому вопросу, я принялся за книги автобиографического и мемуарного характера. Много пришлось мне перечитать лишнего и для моей темы неинтересного только ради того, чтобы как-нибудь наткнуться на ценную для меня страницу или даже строчку. Однако все это прошло через литературу, все это было взято из книг. Я хотел слышать живую речь творца, умеющего разбираться в самом себе и притом желающего отвечать на мои вопросы точно и придерживаясь моей формулировки вопроса.
С людьми точных наук встречался я реже, чем с творцами в области наук гуманитарных, и был близок лишь к некоторым из них. Но все это были люди для моей цели малопригодные. Творцов в сфере общественности я в то реакционное время встречал очень редко.
Это было в самом начале моей литературной работы. Я жил среди людей, для которых творческая деятельность была их повседневным занятием. Поэты, художники, актеры интересовали меня не только со стороны результатов их деятельности, но и со стороны творческого процесса, точнее, со стороны техники их творчества. Это меня заставляло подниматься в верхние этажи домов, где помещались мастерские художников, скульпторов, причем мне удавалось заставать их за работой, и я следил за техникой производства ими художественных ценностей. Следили также за техникой театральной работы режиссеров и работы сценической актеров, что меня приводило за кулисы. Отсюда видел я немало пьес, здесь говорил я со многими деятелями театра и следил сбоку за актерской техникой. Одних я расспрашивал об их творчестве, других разглядывал в процессе их творческой работы.
Однако результаты моих расспросов и разглядываний были далеко не такие, каких я ожидал. Один случай с В.Ф.Комиссаржевской, один разговор с Ю.М.Юрьевым *8, несколько случаев режиссерской работы с В.Э.Мейерхольдом, два-три случая с К.А.Сомовым, М.В.Добужинским, Ф.К.Сологубом и один подтвержденный опытом разговор с галицийским археологом Беньковским *9 — вот, кажется, и весь итог моих тогдашних расспросов и разглядываний.
Хуже всего было с писателями (я говорю, разумеется, не о только что названных). Одни отвечали на мои вопросы как хорошо заученный урок и врали в меру; другие врали неумеренно, притом пространно и величественно, — это те, которые серьезно считали себя «великими писателями земли русской» и были обижены на человечество за то, что оно иного о них мнения; третьи делали вид, что не понимают вопроса; четвертые делали попытки мои вопросы переделывать на свой собственный лад, так, чтобы вопрос отвечал на их готовый ответ, при этом пытались мне возразить, хотя я ничего не утверждал: я только ставил вопрос в моей формулировке; пятые, шестые, десятые… Все то же. Тогда, видя, что толку от этих кривляк не добьешься никакого и что меня принимают за ищущего строчек газетного репортера, я решил на время оставить этот народ в покое и вернуться к нему через несколько лет, имея за собой теоретические работы в той области, к которой относились мои вопросы.
Время шло. Работа моя двигалась медленно, но я писал упорно — все свободное от повседневных дел время; мало с кем виделся. Но раз на Невском я встретил А. А. Блока. Мы остановились и, отойдя в сторону от тротуарного движения, довольно долго разговаривали. О чем — не помню. Но обратил тогда, между прочим, внимание на привычку Блока как-то переступать по временам с ноги на ногу во время разговора. Поговорили и пошли на Большую Морскую, куда направлялся Александр Александрович.
«Разрыхление почвы перед посевом» — так можно было бы назвать главу в моей работе по психологии творчества, — главу, которая меня тогда мучила неустанно. — Не спросить ли Блока?— мелькнуло у меня в голове: его творческий опыт может мне помочь. Я рассказал Блоку вкратце о моих былых неудачах с расспросами писателей, подчеркнув при этом, что если по каким-нибудь соображениям он, Блок, отвечать мне не захочет, пусть переменит тему, а то просто пусть молчит.
И я спросил: «Не создаете ли Вы сами себе положительных или отрицательных условий своей жизни ради того, чтобы, выйдя таким образом из равновесия повседневности, почувствовать себя способным с возможно большей силой откликнуться в своей лирике на происшедшее радостное или горестное событие?».
Блок посмотрел на меня своим ясным взглядом. Мы шли некоторое время в молчании.
«Вот древний Виргилий говорит, — продолжал я, — что carming proveniunt anima deducta sereno (а). *10 Как это чуждо поэту двадцатого века! ..».
(а) стихи удаются (лишь), если созданы при душевной ясности (лат.).
Блок молчал. Не пытаюсь ли я проникнуть в его душу глубже, чем это вообще позволительно? Не вторгаюсь ли я грубо в какую-то запретную область? — вдруг подумал я и тоже замолчал.
Блок молчал упорно, как-то подчеркивающе.
Так дошли мы по Морской до угла Гороховой и, не прерывая .молчания, пожали друг другу руки. Мне показалось, что Блок особенно пристально глядит мне в глаза при прощании, глядит своим ясным, светлым взором.
Как все это понять? — думал я, идя уже один дальше. «Молчание — знак согласия?». — Нет. Для меня тогда было ясно, что Блок не хочет касаться этой темы. И я же напомнил ему об удобном способе не ответить ни да ни нет!
Случилось так, что вскоре после этого своеобразного разговора мы увиделись. Блок был прежним, милым мне Блоком. Не знаю, был ли я ему мил, но взор его казался мне по-старому ясным и приветливым. Таким образом, на эту тему было наложено табу. Я ему подчинился. И никогда до самой смерти Блока запретной темы, конечно, не возобновлял.
Сообщая об этом случае, я знаю, что тем самым предоставляю будущим биографам поэта широкую арену для всевозможных догадок и домыслов. Кроме того, хорошо понимаю, что самого себя, при добросовестном описании этой встречи с Блоком, я выставляю с незавидной стороны: многие обвинят меня в бестактности. Обвинения эти, поскольку они касаются меня лично, мало меня интересуют: ведь я не знаю, кто меня обвиняет и во имя чего меня обвиняют. Я сожалею, наоборот, что в жизни слишком часто грешил излишней тактичностью в ущерб и самому себе и своему любимому делу. Я считаю, что чистотою цели оправдываются все средства, ведущие к ее достижению.
Так думаю я о средствах. А о цели скажу: у меня было столько же оснований поставить Блоку мой вопрос тогда, сколько оснований у меня имеется для того, чтобы поставить точку сейчас.
Расскажу еще о похоронах Александра Александровича. Первое, что я увидел, войдя в квартиру Блока на Офицерской в день похорон *11, это был юноша, почти мальчик. Он сидел сгорбившись на табурете посреди кухни и горько плакал: плечи сотрясались, свисавший клок волос мотался. И в передней, и в комнатах было много народу; на кухне тоже, но там было посвободнее, и он пришел туда, как дети, поплакать. Слезы его тронули меня, старика, до слез. — Молодое поколение искренне оплакивает своего большого поэта, — подумал я, хотя и не знал, кто этот мальчик.
Был светлый осенний день, когда мы на руках несли тело Блока через весь город, часто меняясь, потому что желающих нести было много. Процессия была длинная. Когда она подошла к воротам Смоленского кладбища, какой-то юркий фотограф остановил процессию жестом власть имущего. — «Это ни на что не похоже», — возмущались одни. Другие говорили: «Большие люди после своей смерти принадлежат не только своей семье, но и всей общественности». Не знаю, успел ли фотограф сделать снимок, но через минуту гроб двинулся дальше к церкви. Когда его выносили оттуда открытым, я увидел Блока в последний раз, Но ясных глаз его уже не увидел.
Да, Блок принадлежит общественности, русскому народу, всем народам нашей земли.

*ПРИМЕЧАНИЯ
*1. Поэт Сергей Митрофанович Городецкий (1884 — 1967) в 1900-е годы был в близких отношениях с Блоком. С 1906 г. вместе с братом, художником А. М. Городецким, он жил на даче в Лесном (тогда пригород Петербурга) на Новосильцевской улице, д. 5.
*2. Анучин Дмитрий Николаевич (1843 — 1923) — антрополог, зоолог, этнограф, географ, археолог, один из издателей газеты «Русские ведомости», профессор Московского университета, академик.
*3. Имеется в виду прозаический этюд «Тишина», написанный Эрбергом 10 февраля 1906 г. (№ 46, л. 180). Эрберг послал его в журнал «Весы».
4 марта 1906 г. он в письме к Брюсову просил внести в рукопись характерное исправление: «У Ван-Островского Давида глаза не голубые, а темные. Я неожиданно увидел это сегодня в Эрмитаже» (ГБЛ, ф. 386, карт.104, № 23). «Тишина» в «Весах» опубликована не была, и Эрберг передал ее в «Перевал» (1907, № 10, август, с. 30 — 31; вошла в книгу «Цель творчества»). Этюд посвящен интерпретации картины фламандского художника Якоба ван Оста Старшего (van Oost, ок. 1600 — 1671) «Отрок Давид с головою Голиафа», хранящейся в Эрмитаже. По мнению Эрберга, «Ван-Ост изобразил в своем «Давиде», конечно бессознательно, психологический автопортрет». То, что Эрберг первоначально наделил ван-островского Давида цветом глаз Блока, подтверждает отражение в «Тишине» впечатлений от облика поэта, лишь впоследствии осознанное. Эрберг пишет о картине: «На ней изображен белокурый отрок с грубоватыми фламандскими чертами лица, с задумчивыми глазами <…> В тихом взоре темных глаз (курсив нат, — Ред.) мерцает какая-то притягивающая тайна <…> Мерцанья мятежа засыпают в глубоком омуте глаз. Бездонные, они глядят поверх природы не по-детски. Мудрым сделали этого отрока ночные муки исканий, мудрым сделало утреннее счастье преодоления, и открыло духу тайну дерзости — тайну свободы <…> Лицо носит еще следы вчерашних томлений, отчаяний: губы и нос слегка припухли, как это часто бывает у детей после слез. И как нервные дети, он, может быть, всхлипывает ещо по временам, этот ребенок — герой с заплаканными глазами мудреца И в тишину погружается тело и дух» (Э р б е р г Конст. Красота и свобода, Берлин, «Скифы», 1923, с. 73 — 74).
*4. Премьера драмы Блока «Балаганчик» состоялась в театре В.Ф.Комиссаржевской 30 декабря 1906 г. (постановка В.Э.Мейерхольда, композитор М.А.Кузмин. художник Н. Н. Сапунов).
*5. Имеется в виду выступление Блока с речью «0 назначении поэта» на пушкинском вечере в петроградском Доме литераторов 11 февраля 192’! г.; ее первая фраза: «Наша память храпит с малолетства веселое имя: Пушкин» (Блок А. Собр. соч. в 8-ми т., т, 6. М.— Л., 1962, с. 160).
*6. Замысел не был реализован.
*7. «Старинный театр» функционировал в Петербурге в сезоны 1907/08 и 1911/12 гг. под руководством Н.Н.Евреинова и Н.В.Дризена. В основе репертуара его первого сезона лежала средневековая драматургия. Возможно, Эрберг имеет в виду шедшие в нем «Очень веселый и смешной фарс о чане» и «Очень веселый и смешной фарс о шапке-рогачн.
*8. Юрьев Юрий Михайлович (1872 — 1948) — артист Александринского театра.
*9. Беньковский Петр (Piotr Ignacy I ada Bienkowski, 1865 — 1925) — польский историк и археолог, профессор Львовского и Ягеллонского (Краков) университетов, основоположник польской античной археологии.
*10 Ошибка памяти мемуариста: стих принадлежит не Вергилию (в черновике рукописи Эрберга он приписан Горацию — № 648, л. 84), а Овидию (Tristia, I, 1, 39). В переводе С. В. Шервинского: «Песни являются в мир, лишь из ясной души изливаясь» (Ови ий Назон Публий. Скорбные элегии. Письма с Понта. М., 1978, с. 6).
*10 Последняя квартира Блока: Офицерская ул., д. 57, кв. 23. Похороны состоялись 10 августа 1921 г. на Смоленском кладбище. Перечень откликов на смерть Блока см. в кн.: Ашукин Н. Александр Блок.- Синхронистические таблицы жизни и творчества. 1880 — 1921. Библиография. 1903 — 1923. М,, 1923, с. 57 — 59.
ИСТ. Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома. 1977.

Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal SEO Community Ваау! News2.ru Korica SMI2 Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex Linkstore Myscoop Ru-marks Webmarks Ruspace Web-zakladka Zakladok.net Reddit delicious Technorati Slashdot Yahoo My Web БобрДобр.ru Memori.ru МоёМесто.ru Mister Wong