Харузина В.Н. «…я долгое время не любила никаких bibelots, а зеркало меня пугало…».
Харузина В.Н. Прошлое.
Комнаты тети и сестры Лены примыкали к долевой стене залы. В Лениной комнате мое внимание привлекали два только предмета. Это была, во-первых, висевшая над кроватью сестры тетина икона Казанской Божьей Матери», которой тетя очень дорожила и которою впоследствии благословила меня. Икону эту очень любила Лена. Она показала нам, маленьким, — Коле и мне, — что лик иконы меняет свое выражение, и долгое время нам это казалось так: лик Божьей Матери становился то строгим, то ласковым и добрым, то до бесконечности грустным. Другой предмет — письменный стол, подаренный Лене мамой. Это был мамин письменный стол, характерный для 60-х годов: ореховый полированный, на изящно изогнутых и крепких ножках, с доской, оклеенной ярко-зеленым сукном, с зеркалом против сидящего за столом, с красивыми полочками по обеим сторонам зеркала. Лена очень гордилась своим столом, небольшой бронзовой чернильницей на нем и стоявшими у нее на полочках вещицами. Всегда у нее все было в порядке, и она с ревнивым вниманием старшей не очень-то подпускала нас к своим сокровищам. Мне нравился самый стол, но вещицы мало привлекали меня — я долгое время не любила никаких bibelots*, а зеркало меня пугало. С раннего детства зеркала возбуждали во мне неприятное ощущение. Так как сестру рано отдали в пансион, ее комната стояла по будням пустая, и мы редко бывали в ней.
Не то было с тетиной комнатой. Это был особый мирок, в котором мы были всегда желанными гостями, — а дети так чутко это чувствуют. С тех ранних лет, когда тетя заставляла нас с Колей пересчитывать хранившиеся в ее рабочей коробке крючки, петельки и пуговицы, уча нас счету, «играя», как говорила она, когда позднее мы читали ей вслух жития святых по книжкам Бахметевой, и до самого конца ее жизни ее комната была для нас убежищем, где мы говорили, спорили, ссорились, раскрывали душу гораздо свободнее, чем в других комнатах.
Особый мирок, конечно. Во-первых, блестевший безукоризненной чистотой. Тетя сама убирала свою комнату. Чрезвычайно брезгливая, она не понимала, как можно дать чужим рукам коснуться своей постели, и оправляла свою сама. Поставив себе принципом жизни деликатное отношение ко всем людям, она не позволяла никому, даже прислуге, которая видела бы в этом свою обязанность, выносить за собой помои. Ее комната, по ее понятию, не должна была напоминать спальню, иначе, по понятиям того времени, нельзя было принимать в ней
гостей. Тетя поэтому спала не на кровати, но на кожаном диване, в нижнюю часть которого она каждое утро убирала свои подушки с простыми наволочками и ситцевое стеганое одеяло с простынями. Этот диван с зеленой обивкой, ореховым ободком спинки, несколько дешевых деревянных стульев, столы ломберный и маленький круглый, покрытые белыми вязаными салфетками, горка и киот» — вот и все убранство этой комнаты, носившей до известной степени строгий характер. На окнах — «цветы»: тетя решила выращивать отводочки, любимые ею олеандры, которые редко, но все же иногда доставляли ей радость цветением, вокруг одного из окон и вокруг киота вился ее любимец — плющ. Горка — для нас источник наслаждения. Такими интересными казались голубой чайный сервиз Тереховской фабрики, бледно-зеленая стеклянная круглая сахарница, голубовато-лиловая гарднеровская чашка оригинальной и красивой формы, полученная ею на память от одного знакомого. Тетя очень дорожила, что у нее есть свое хозяйство. В дни своих праздников она раскладывала у себя в своей узкой и длинной комнате свой ломберный стол, выставляла к кипящему самовару свой чайный сервиз, ставила свое угощение и приглашала домашних к себе в гости. Мне чудилось, что старшие смотрели на это, пожалуй, как на излишнюю щепетильность — ведь готовы были сервировать ей стол в обычном для других семейных праздников порядке, но нам, детям, казалось необычайно весело и вкусно пить чай из этих чашек и есть приготовленное ею угощение: мармелад, ландриновские карамельки, мятные пряники и каленые кедровые орехи. Тетин киот — кто хоть раз наблюдал ребенка перед киотом, задумчиво рассматривающего в нем иконы, тот знает, какой рой представлений может при этом зародиться в уме ребенка. У тети в киоте было очень много икон, больших или меньших размеров образов. И про каждый из них она умела рассказывать. Не только житие изображенного святого и его чудеса — как мы любили, например, рассказ о чуде св. Трифона с соколом», — но также откуда, из Киева, от Троицы, из Воронежа или другая какая иконка, по какому случаю она привезена, кем и т.д. Мы узнавали, например, что великомученице Варваре надо «молиться от напрасной смерти», что однажды ночью тетя слышала чей-то голос во сне, говоривший ей: «Молись святой великомученице Варваре», — и в этот день она пошла купаться и стала тонуть; но, вспомнив свой сон, она призвала на помощь великомученицу и — «будто кто-то мне руку протянул и выбросил меня на берег», — кончала тетя. В память этого события у тети и висела в киоте икона святой великомученицы Варвары, привезенная из Киева. Мы узнавали, что такая-то иконка имеет особую цену, так как писана на дереве от церковного престола, что вон та иконка святого Николая Чудотворца, отличающаяся от обычного типа, привезена из Карловых Вар посетившим многие заграничные страны К.С. Мазуриным, что вон той иконой благословил тетю почитаемый ею киевский старец отец Исихий, — и рассказ об этом всегда сопровождался воспоминаниями тети о красотах Киева, о его высоких горах, сыпучем белом песке и густолиственных ореховых деревьях.
Тетя всегда была занята работой — и в этом тоже заключался особый характер ее мирка. Тетя всегда повторяла, что стыдно «сидеть, сложа руки». Она шила себе белье, платья, кроила и перешивала, вязала чулки. Рабочая обстановка — опять-таки целый мир для детей. Я запомнила, например, как кроились и обшивались узким шелковым дизере так называемые «паточки», украшавшие платья по моде тех годов, и очень занимало меня обтягиванье деревянных пуговиц материей. Другая была еще работа у тети — это шитье церковных одежд, воздухов и пр. Другие впечатления давала она: бархат и шелк ярких цветов, ярко-желтая, режущая глаз коленкоровая подкладка, позумент и казавшиеся такими миленькими пуговицы бубенчиками, красивые и интересные и с которыми, однако, тетя никогда не позволяла играть. Тете, наверное, казалось невозможным дать нам для игры хотя бы одну пуговку потому, что в ее глазах это были все же священные предметы, может быть, также потому, что она шила ризы большею частью из чужого материала и не считала себя вправе распоряжаться даже мелочью. Если не было церковной работы, тетя находила другую — изготовление поддонников под лампы, подсвечники и пр. Какой только материал не утилизировался для этого! Были поддонники из разноцветных обрезков сукна, выкроенных фигурами: кругами, ромбами и пр., и которые расшивались разноцветными же шелковинками в узор. Бывали поддонники из коричневой клеенки, расшитые «турецкими бобами» из белых каменных пуговок или дынных семечек. Наконец, поддонники украшались иногда яркими шерстяными цветами и шерстяным же ярко-зеленым «мохом». Дело было в том, чтобы употребить с пользой накопившиеся обрезки шерсти — а таковых при большом количестве домашних работ всегда находилось достаточно.
Если в будни комната тети представляла трудолюбивую лабораторию, в праздники же она носила печать полного покоя. Тетя до конца жизни строго соблюдала праздничный отдых. Прибранная комната как бы вдвойне против буден блестела порядком и чистотой. Работа лежала в сторонке аккуратно сложенная — и тетя позволяла себе любимое развлечение: чтение. Теперь, когда я вспоминаю все это, какой мудрой и целесообразной кажется мне эта жизнь, полная труда, эта боязнь праздности и этот необходимый и достойно проводимый праздничный отдых.
Воображаю себе, что вечером мы с Колей, насидевшись у тети, наговорившись, пересчитав и все петельки и пуговки, вдруг снялись с места, чтобы бежать к маме. Тогда нам прежде всего приходилось пробежать через залу — а она освещена только лампадой, теплящейся перед иконой Спасителя в углу. Лампада — голубая, с круглыми прозрачными прорезами в стекле — льет благостный, успокоительный свет, но лик Спасителя древнего письма смотрит строго. Чувство страха неизменно охватывало нас в зале, когда в ней царила эта полутьма, — и вот мы, схватившись за руки, быстро пробегаем через нее. Пробегаем также темную «приемную» — и уже слышны бодрящие человеческие голоса. Еще темная гостиная, комната, ничего нам не говорящая. Устроенная по шаблону того времени: узкий диван у задней стены, противоположной окнам, перед диваном стол, кресла вокруг стола и у поперечных стен, в простенках между окнами — узкие высокие зеркала с подстольями,— она служила только для более официальных приемов и имела для меня привлекательность только на Рождестве и Пасхе, когда у окон высокие на ножках жардиньерки», окрашенные под березовую кору, наполнялись цветами: розами, резедой, тюльпанами, лакфиолями» и лиловыми цинерариями». Тогда иметь цветущие цветы в зимнем сезоне считалось роскошью, да и оранжерея, где можно было покупать их, в Москве была одна: Фомина, перешедшая впоследствии к Ноеву.
Темнота в гостиной нам также страшна, но мы пробегаем ее быстрой вот мы у мамы, в ее комнате. И это опять другой мир.

* bibelots – безделушки (фр.).

Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal SEO Community Ваау! News2.ru Korica SMI2 Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex Linkstore Myscoop Ru-marks Webmarks Ruspace Web-zakladka Zakladok.net Reddit delicious Technorati Slashdot Yahoo My Web БобрДобр.ru Memori.ru МоёМесто.ru Mister Wong