Волконский С.М. Воспоминания.
(Софья Григорьевна Волконская).
В Софье Григорьевне это пренебрежение требованиями светского общежития с годами достигло совсем невероятных проявлений в связи с возраставшей скупостью и развившейся к старости клептоманией. О ней поговорим ниже, а сейчас хочу рассказать два случая из петербургского пребывания Елены Сергеевны, рисующих отношение Николая 1 к декабристам.
Муж Софьи Григорьевны, князь Петр Михайлович Волконский, бывший при Александре 1 начальником штаба, с воцарением Николая 1 получил назначение на пост министра двора, на каковом и оставался по день своей смерти в 1852 году. Он очень полюбил красивую и обворожительную племянницу своей жены, баловал ее и, между прочим, часто приглашал ее с собой в итальянскую оперу, в свою большую министерскую ложу, напротив царской.
Однажды Николай 1 в антракте спросил Петра Михайловича:
— Кто это у тебя в ложе сидит, красавица?
— Это моя племянница.
— Какая племянница? У тебя нет племянницы.
— Волконская.
— Какая Волконская?
— Дочь Сергея.
— Ах, это того, который умер.
— Он, ваше величество, не умер…
— Когда я говорю, что он умер, значит, умер.
Впоследствии, когда Петр Михайлович лежал на смертном одре, Елена Сергеевна ходила за ним. Государь почти ежедневно навещал больного, и Елена Сергеевна, не желая попадаться на глаза, уходила в другую комнату, когда докладывали о его приходе; больной, по-видимому, не замечал этого. Но однажды она отмахивала мух, когда доложили о приходе государя; она сложила опахало, собираясь уйти, старик сказал ей: «Останьтесь». Государь просидел у постели больного двадцать минут, был к нему отменно ласков и внимателен, но ее как будто не заметил и не сказал ей ни слова. Она продолжала отмахивать мух…
Рассказы племянницы пробудили в сердце Софьи Григорьевны более двадцати лет дремавшие в нем родственные чувства к брату-изгнаннику. Она решила навестить его. Год целый собиралась она: то не могла выехать, то не знала, каким путем поедет. Есть письмо, в котором она объявляет, что поедет через Оренбург. «Подумайте,— прибавляет она, — какие для меня воспоминания». Наконец она собралась весною 1854 года и поехала обычным сибирским «трактом» — через Москву в Нижний. Для того, чтобы предпринять эту поездку, ей, понятно, пришлось просить разрешения. И ее положение, и положение того к кому она ехала, было слишком исключительно. Николаю I это, конечно, не нравилось, но он разрешил. От нее была отобрана подписка, что она не будет ни с кем входить в неподобающую переписку, при возвращении не примет ни от кого писем, вообще будет вести себя с соответствующей обстоятельствам осторожностью. Можно себе представить впечатление, какое произвело в Сибири это путешествие фельдмаршальши, вдовы министра двора, едущей навестить ссыльного брата. Сергей Григорьевич выехал навстречу сестре, за семь верст от Иркутска, в Иннокентьевский монастырь. Был июнь месяц, не помню какое число, но любопытно, что было то самое число того же месяца, в какое они двадцать восемь лет тому назад расстались на станции под Петербургом, когда он по этапу уходил в Сибирь. Многое с тех пор переменилось. но больше всего переменилась сама Софья Григорьевна.
Был у моей тетки Елены Сергеевны портрет Софьи Григорьевны в юности, миниатюра работы знаменитого Изабе. Этот портрет она даже завещала мне, но он не дошел до меня, а если бы и дошел, то, вероятно, и ушел бы от меня. Миниатюра эта писана в 1815 году в Вене, во время Венского конгресса. Красивая энергичная голова, белое атласное, высоко подпоясанное платье, черные жгучие глаза смотрят вбок, в черных волосах над правым виском пучок из маков и колосьев; и все это под облаком кисейного покрывала, вздутого ветром, который, откуда ни возьмись, всегда дует в женских портретах Изабе. Она была похожа на своего отца, по крайней мере Григорий Семенович в одном письме писал ей: «Все сознают, что Ваше прекрасное лицо подобно моему изношенному». Известен другой ее портрет в молодости, работы Боровиковского. В открытом белом платье она сидит и держит на коленях медальон с изображением своего деда Репнина;  выписана оголенная рука. Рукой своей Софья Григорьевна, любила хвалиться В старости она говаривала: «Я никогда не была особенно красива, но я недурно играла на арфе, рука от плеча до пальцев была у меня как точеная, а в глазах Было то неуловимое, что нравится мужчинам».
От всего этого уже ничего не осталась; может быть, арфа еще где-нибудь была, но история об этом умалчивает. Софье Григорьевне в это время было шестьдесят восемь лет. Она была высокая крепкая старуха; она была, кроме того, страшная старуха. Я видел ее за год до ее смерти в 1867 году, значит, каких-нибудь тринадцать лет после сибирского ее путешествия: она была страшная, с большими черными усами; когда она снимала чепец, обнажалась лысая голова, покрытая шишками.
Весь этот внешний облик поражал еще больше, когда начинали проявляться ее привычки и черты характера. Днем она ходила в длинных черных балахонах, очень широких, свободных, но спала в корсете; и для шнуровки этого корсета состоял при ней казак Дементий. Ходила она грузным шагом, и так как она всегда носила с собой мешок, в котором были какие-то ключи, какие-то инструменты, то ее приближение издали возвещалось металлическим лязгом. Скупость ее к концу жизни достигла чудовищных размеров и дошла до болезненных проявлений клептомании: куски сахару, спички, апельсины, карандаши поглощались ее мешком, когда она бывала в гостях, с ловкостью, достойной фокусника.
Но странно при этом, что, столь скупая в мелочах, она бывала способна на неожиданные щедроты; она бранила горничную за то, что та извела спичку, чтобы зажечь свечу, когда могла зажечь ее о другую свечу, а вместе с тем, не задумываясь, делала бедной родственнице подарок в двадцать тысяч. Привычки ее с каждым годом «упрощались». Страстная путешественница, она изъездила Европу на империале омнибуса. Однажды ее там на омнибусе арестовали, потому что заметили, что в чулках у нее просвечивали бриллианты; она подняла гвалт, грозилась, что будет писать папе римскому, королеве Нидерландской и еще не знаю кому, — ее отпустили. Она действительно состояла в переписке со всей коронованной и литературной Европой… Между прочим у нас был чайный сервиз, который ей подарил английский король Георг IV; указывая на этот сервиз, она всегда говорила: «И это не был подарок короля, это был подарок мужчины женщине».
Впоследствии, когда появились железные дороги, она ездила в третьем классе и уверяла, что это «ради изучения нравов». Из гостиниц, в которых она останавливалась, она увозила свечные огарки. Прелестный случай передавала мне внучка старшего брата Софьи Григорьевны, Ольга Павловна Орлова. Однажды, уезжая из Италии в Россию, Софья Григорьевна поручила своему брату Николаю сундук с некоторыми ее вещами, которые она с собою не брала, и просила его сохранить до ее возвращения. Сундук этот, в течение многих месяцев переезжавший с места на место (тогда путешествовали на лошадях), пришел в кую ветхость, что наконец надо было его вскрыть: в нем оказались дрова. Ее практическая изворотливость не имела границ; в своем даме на Мойке она сдавала квартиру своему сыну, сын уехал в отлучку, она воспользовалась этим и сама вселилась в его комнаты. Таким образом, она ухитрилась в собственном доме прожить целую зиму в квартире, за которую получала. Не меньшую изворотливость принимали проявления в области сердечных чувств. У нее был лакей Афанасий. Когда она приехала погостить в семье своего покойного старшего брата, она перекрестила его в Николая. Почему? «Потому, — отвечала она, — что это имя моего любимого брата».
Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal SEO Community Ваау! News2.ru Korica SMI2 Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex Linkstore Myscoop Ru-marks Webmarks Ruspace Web-zakladka Zakladok.net Reddit delicious Technorati Slashdot Yahoo My Web БобрДобр.ru Memori.ru МоёМесто.ru Mister Wong